Эллис Питерс. Исповедь монаха -
29 >
Божьим, заняла немного больше времени. Слушая его, Кадфаэль
невольно подумал, что кое-кто из братьев был бы до глубины души
изумлен, открыв в аббате, кроме его обычной непреклонной
суровости, такой запас рассудительной, властной, подчиняющей
доброты. Хэлвин желал облегчить свою совесть и очиститься перед
смертью. Налагать на него епитимью было слишком поздно. За
успокоение души на смертном одре не назначают платы, его просто
даруют.
-- Безутешное, полное раскаяния сердце -- вот единственная
жертва, которую ты можешь предложить, и она не будет
отвергнута. -- И аббат отпустил ему грехи и благословил, и с
тем вышел кивнув Кадфаэлю, чтобы тот последовал за ним. Силы
оставили Хэлвина, и его лицо, только что светившееся
благодарностью и умиротворением, снова замкнулось и не выражало
ничего, кроме смертельной усталости, огонь в глазах потух, и он
впал в полусон-полузабытье.
За дверью их терпеливо дожидался Рун, который специально
отошел подальше, чтобы до него случайно не долетели какие-то
обрывки исповеди.
-- Пойди посиди с ним, -- сказал ему аббат. -- Сейчас он,
верно, заснул, и сон его будет покойный. Если заметишь какие-то
перемены в его состоянии, сразу беги за братом Эдмундом. А если
возникнет нужда в брате Кадфаэле, пошли за ним ко мне.
Они устроились в отделанных панелями покоях аббата --
единственные два человека, посвященные в тайну преступления,
ответственность за которое взял на себя Хэлвин,
единственные, имеющие право обсудить друг с другом его
признание.
-- Я здесь всего четыре года, -- без околичностей начал
аббат Радульфус, -- и не знаю, при каких обстоятельствах попал
сюда Хэлвин. Насколько я понимаю, его почти сразу приставили к
тебе помогать с травами -- тут-то он и приобрел необходимые