Эллис Питерс. Роковой обет -
27 >
Линкольне вступили многие бароны, и что, хотя они не собираются
оспаривать законность решения нашего совета, все же намерены
единодушно хадатайствовать об освобождении короля Стефана.
-- Смело, -- подняв бровь, заметил Хью. -- А что сказал на
это господин епископ? Неужели это его не смутило?
-- По-моему, он пришел в замешательство, но сумел с ним
справиться, и тут же разразился длиннющей речью, -- а это
лучший способ заставить умолкнуть других. Он принялся укорять
лондонцев зв то, что они приняли в городскую общину людей,
которые сперва дурными советами довели короля до того, что он
забыл Бога и Закон и, сбившист с пути истинного, был наказан
поражением и пленом, а потом еще и бросили его на поле боя и
теперь тщетно призывают к его вызволению. Он уверял депутацию,
что ныне эти ложные друзья Стефана заигрывают с горожанами,
преследуя свои корыстные цели.
-- Если епископ имел в виду фламандцев, пустившихся наутек
из-под Линкольна, -- позволил себе вставить замечание Хью, --
то во многом он прав. Но чего ради им заискивать перед
горожанами? Впрочем, не в этом дело. Как повели себя лондонцы?
Хватило им мужества отстоять перез Генри свою позицию?
-- Они вроде бы растерялись и, не зная, что ответить,
отошли в сторонку -- посовещаться. И тут в наступившей тишине
неожиданно выступил один писец. Он протянул епископу свиток и
попросил прочесть его вслух. Держался писец так уверенно, что я
до сих пор удивляюсь, как это легат не уступил его настоянию.
Но лорд Генри сначала развернул пергамент и пробежал его
глазами, а в следующий миг произнес гневную тираду. Он заявил,
что ни единого слова из этого нечестивого документа,
составленного злокозненными врагами церкви не прозвучит в столь
святом месте, как зал соборного капитула, ибо это было бы