Урсула Ле Гуин. Гробница Атуана -
19 >
словно в подтверждение своих слов:
- Ты - Арха! Ничего не осталось, все съедено!
- Все съедено, - повторила девочка, как повторяла каждый
день, все дни своей жизни, начиная с шести лет.
Тар слегка поклонилась ей, то же самое сделала и Кессил,
отложив в сторону свой кнут. Девочка не ответила на поклон, но
покорно повернулась и ушла.
День закончился ужином из вареной картошки с луком, молча
съеденным в узкой мрачной трапезной, вечерними молитвами,
наложением священных слов на дверь и коротким ритуалом
Невыразимого. Девочки ушли в спальню, чтобы поиграть там перед
сном в кости и палочки, пока не погаснет единственный факел, и
пошептаться потом в темноте. Арха удалилась в Малый Дом, где
спала в одиночестве.
Ночной ветерок был напоен запахами душистых трав. Звезды в
черном небе сияли, как незабудки в весенних лугах, как отблески
света на поверхности апрельского моря. Но девочка не помнила ни
моря, ни весенних лугов. Она не смотрела на небо.
- Эй, малышка! - настиг ее голос у двери.
- Манан, - сказала она безразлично.
Его огромная тень придвинулась ближе, звезды отражались на
лысой голове.
- Тебя наказали?
- Меня нельзя наказывать.
- Конечно, нельзя, просто...
- Они не могут наказать меня. Не посмеют.
Грузный Манан стоял, опустив свои большие руки. От него
исходил сильнейший запах дикого лука, старый черный хитон его
пропах потом и шалфеем и был к тому же порван по кайме и
слишком короток для него.
- Они не осмелятся ко мне прикоснуться. Я - Арха, -
сказала она напряженным, пронзительным голосом и разразилась
слезами.
Большие сильные руки обхватили ее, обняли, погладили по
голове.
- Ну, ну, моя пчелка, малышка... - услышала Арха хриплый