Урсула Ле Гуин. Апрель в Париже -
17 >
вокруг. -- Кеслк опять поглядела на сурового маленького алхимика долгим,
спокойным вэглядом. -- Сегодня ночью я пыталась объяснить это Жеану.
Понимаете, мы усовершенствовали человечество. Все мы теперь очень рослые,
здоровые, красивые. Не знаем, что такое пломбы. У всех черепов, раскопанных
в Ранней Америке, в зубах пломбы... Среди нас есть люди с коричневой кожей,
и с белой, и с золотистой. Но все -- красивые, здоровые, уравновешенные,
напористые, преуспевающие. Профессию и степень успеха для нас заранее
определяют в государственных детских домах. Но изредка попадаются гены с
изъяном. Вот как у меня. Меня учили на археолога, потому что наши учителя
видели, что я, в сущности, не люблю людей, тех, что вокруг. Люди наводили на
меня скуку. С виду все -- такие же, как я, а внутренне все мне чужие. Если
всюду кругом одно и то же, где найти дом?.. А теперь я увидела не слишком
чистое и не слишком теплое жилище. Увидела собор, а не развалины. Встретила
человека меньше меня ростом, с испорченными зубами и пылким нравом. Теперь я
дома, здесь я могу быть сама собой, я больше не одна!
-- Не одна, -- негромко сказал Ленуар Пенниуизеру. -- Одиночество, а?
Одиночество и есть колдовство, одиночество сильней всякого колдовства... в
сущности, это не противоречит законам Природы.
Из-за двери выглянула Бота. Лицо ее, обрамленное непослушными черными
волосами, разрумянилось. Она застенчиво улыбнулась и по-латыни учтиво
поздоровалась с гостьей.
-- Кеслк не понимает по-латыни, -- с истинным наслаждением сказал
Ленуар. -- Придется поучить Боту французскому. И ведь французский -- это
язык любви, так? Вот что, выйдем-ка в город, купим хлеба, я проголодался.
Он завернулся в свой траченный молью черный балахон, а Кеслк поверх