Андрей Лазарчук. Станция назначения -
16 >
сырость там, впереди, на востоке, куда лежал путь колонны, проступил и
засветился клочок синего неба...
Генрих, сняв зачем-то автомат с плеча и не отрывая глаз от окошечка
синевы, побрел в сторону от дороги. Он шел по колено в мокрой траве и не
думал ни о чем, и не слышал окриков за спиной, и знал только одно: вот
сейчас... сейчас... Сейчас выглянет солнце.
Сейчас. Прямо сейчас...
Он упал лицом в траву, вдохнул запах мокрой земли и увидел, как все
перед глазами залил оранжевый свет, а от травинок брызнули строгие черные
тени, еще раз вдохнул, секунду помедлил, как перед выстрелом и остановил
время.
Ощущение было такое, будто поезд тормозит на полном ходу. Его вдавило
в землю, но он собрал все силы и сел - и успел увидеть, как все вокруг: и
поля, и холмы, и деревья - расступились и пропустили людей сквозь себя, и
снова сомкнулись над ними, как вода...
Генрих засмеялся тихонько и лег на спину. Лил дождь, и теперь он
будет лить нескончаемо, во веки веков, и это хорошо, это прекрасно, это
изумительно... И вечно этот кусочек голубого неба, и этот заливающий все
вокруг чудесный оранжевый свет, и краешек солнца... И можно встать (потом,
потом!) и пойти, и вернуться на ту террасу над морем, где было так хорошо
и где почему-то не решился остаться, только теперь там не будет ничего из
войны: ни репродуктора на столбе, ни рейдера в небе, ни дредноута на
горизонте, - ничего, а только белый камень парапета, белое солнце, синее
море и синее небо, такое же голубое, как море.
Ничего этого не будет, там ведь ночь...
Пусть ночь. Пусть. Все равно. И, может быть, там или где-нибудь в
другом месте я встречу кого-нибудь еще, кто решил остаться - не один же я
такой...
А дождь все падал, и падал, и падал - тихий и вечный.