Андрей Лазарчук. Станция назначения -
19 >
те, по ту сторону... Потому что стыдно, невыносимо стыдно, стыдно так, что
стыднее быть не может - когда за твоей спиной, при твоем попустительстве и
в конечном счете твоими руками творят такое...
Генрих сидел под деревом, ловя ртом падающие с веток крупные холодные
капли. Лес обступал его, мрачноватый, неподвижный, безликий, размытый
дождем, похожий на людские толпы с картин Дюпре. И, глядя на этот лес,
Генрих чувствовал, как медленно, по каплям, вливается в него темный,
глубинный, безнадежный ужас, ужас грешника, вдруг осознавшего, что врата
ада уже захлопнулись за ним. Вот он, мой ад, понял он, все мои круги,
сведенные в один - этот пустой мир, в котором мне суждено блуждать один на
один со своей совестью. Пять лет я глушил ее: драками, водкой, бабами,
войной, усталостью... Теперь я в ее власти.
А что я мог сделать? Я, маленький, один? Что?
Сдохнуть ты мог. Сдохнуть с честью и, может быть, даже с пользой.
Помнишь, раньше, давно - ты больше всего боялся, что помрешь без пользы и
без следа? Почти забыл... Конечно, сначала был военно-патриотический угар
- стыдно вспомнить, - а потом началось выживание. И вот это стремление
выжить во что бы то ни стало, просто выжить и ничего больше привело тебя к
тому, что ты сдох именно так, как боялся - без следа, без пользы... И
какая разница, что ты сейчас дрожишь тут под деревом, это как в том
рассказе Бирса: человека повесили, и в момент смерти он грезит, что
веревка оборвалась, он бежит, спасается, возвращается домой...
Сдохнуть я могу и сейчас... Он снял с плеча автомат, взвел, повернул
стволом к себе. Взглянул в черный зрачок дула. Не страшно, понял он.
Совсем не страшно. Даже наоборот...
Но бесполезно, холодно сказал внутренний голос. И бесполезно вдвойне.