Андрей Лазарчук. Станция назначения -
2 >
конце концов, я не так уж много выпил вчера... хотя много, конечно, но не
до чертей же и не до голубых же слонов... Кстати, где это я?
На этот вопрос ответ пока не приходил. Комната плыла и покачивалась,
и единственное окно ее подергивалось рябью, и черт, кстати, тоже
подергивался рябью и плыл куда-то (кстати, может ли подергиваться рябью
галлюцинация?), но даже через эту рябь и покачивание можно было разобрать,
что когда-то, очень-очень давно, может быть, еще до Рождения Христова
(кстати, кто это такой?) комнату эту оклеили желтыми обоями с мелкими
голубенькими цветочками, не то ландышами, не то незабудками
(фергиссмайннихт... кстати, кто-то недавно говорил мне: фергисс майн нихт,
кто-то говорил... кто? А, причем здесь это!), но теперь цветочки выцвели
или отцвели, обои кое-где топорщились, кое-где лопнули, местами проступили
какие-то пятна и потеки, и вообще все выглядело до крайности
непрезентабельно (от французского "презент", что значит "подарок"...
кстати, о подарках: я ведь собирался кому-то что-то подарить... или это
мне собирались? Кстати, что такое "подарок"?): и эти обои, и кривоногий
стол с раскатившимися под ними бутылками, и скрипучая кровать с
расхристанной постелью (кстати, откуда я знаю, что она скрипит?) и
затоптанный и заплеванный ковер, на котором Генрих лежал, абсолютно голый,
кстати, на что-то удобно опираясь затылком и совершенно не собираясь
менять позы. Все нормально, все обычно, вот только этот черт, черт бы его
побрал...
Пришел, понимаете, незвано-непрошено, так хоть бы сидел помалкивал,
так нет - бубнит и бубнит...
Значит, ты все понял, сказал черт. Но запомни, - только один раз.
Один-единственный.
"Понял", - сказал Генрих. Что понял? Что-то ведь понял, раз так