Андрей Лазарчук. Станция назначения -
8 >
если не смотреть вниз, - где на такой же зеленой террасе, задрав в небо
хоботы, стоят зенитки, а рядом, под пальмами, спит орудийная прислуга. И
если не смотреть вверх - там проплывает, натужно ревя, тяжелый
восьмимоторный рейдер с подвешенными под крыльями пикирующими
бомбардировщиками. И если заткнуть уши, потому что пробило пять часов, и
черный репродуктор на столбе начинает выкаркивать военную сводку...
Генрих вернулся за столик, сел, обхватив голову руками, и закрыл
глаза.
Нет. Не сейчас. Попозже. Я еще не готов.
Ничего себе, неужели ты поверил во всю эту ерунду? Ты, всегда
гордившийся именно тем, что не принимаешь ничего на веру? И во что - в
черта!
Да не в черта. Черт, может, и на самом деле привиделся. А время я
остановить смогу - точнее, сам смогу остановиться во времени и не идти
дальше. Я это чувствую. И я это сделаю. Вот так, дорогие мои - я сбегу от
вас, да так хитро, что вы меня никогда не сможете поймать...
На перроне было малолюдно: два десятка таких же, как он, отпускников,
возвращающихся в свои части; заплаканные девушки и женщины, угрюмые усатые
отцы; священник; несколько шпиков; несколько спекулянтов; несколько
проституток; продавщица цветов; две девочки-школьницы в косынках с красным
крестом; пацан-беспризорник стреляет глазом, что бы такое спереть;
полицейский искоса следит за пацаном-беспризорником; кошка, которая гуляет
сама по себе...
Ну, вот и все. О прибытии поезда не сообщают, и он появляется
неожиданно, возникая из-за толчеи неразобранных вагонов: впереди две
платформы, одна с песком, одна с зенитками, потом черный, пузатый,
лоснящийся пыхтящий паровоз, за ним вагоны, синие и зеленые вперемешку.
Все это прогромыхивает, подлязгивает, подтягивается к перрону,