Андрей Лазарчук. Станция назначения -
9 >
поскрипывает и повизгивает тормозами, останавливается, открываются двери,
и на твердь земную выкатываются развеселые отпускнички...
А может быть, сейчас? - подумал Генрих. А? Поезд уйдет, а я останусь?
Поезд уйдет...
Нет. Рано (боже, дурак какой, ну чего ты тянешь, упустишь момент!).
Потом. Попозже.
Эх, шестереночка ты, Генрих, шестереночка. Как тебя закрутили, так ты
и крутишься, никак не остановишься. Шестереночка-шестереночка... В какой
вагон садимся? Вот в этот.
Генрих вскочил на подножку. Хорошо хоть, никто не провожает.
Жалко, некому провожать...
Повезло - купированный вагон, и половина купе пустые. Генрих сбросил
рюкзак, повесил автомат на вешалку для одежды и открыл окно.
На перроне прощались. Прямо под окном лихой вахмистр-кирасир,
придерживая саблю, взасос целовал яркую высокую брюнетку. Девочки в
косынках раздавали благотворительные бутерброды: тоненькие ломтики хлеба с
маргарином и брюквенным повидлом. Напротив вокзала подрались две
проститутки, их не могли растащить, пока какой-то железнодорожник не вылил
на них ведро воды; теперь они стояли жалкие, растерянные, похожие на
ощипанных ворон...
Лязгнув буферами, поезд тронулся. Медленно проплыл под окном кирасир
со своей девицей, девочки с бутербродами, железнодорожник с флажком,
плачущие мамы и мрачные папы, машущие руки, платки, шляпы, зонтики,
воздушные поцелуи, газетный киоск, мальчики из "Гвардии Императора"
замерли в почетном карауле, тоненькие ручонки вскинуты в истовом римском
приветствии, семафор, пакгаузы, разбитые вагоны и паровозы, зенитки,
дочерна пропыленная живая изгородь, снова зенитки, развалины элеватора, а
поезд все набирает скорость, все чаще бьют колеса на стыках, все меньше
времени остается, все меньше, меньше и меньше...